Как англичанин в России увлекся советским часовым брендом, поднял его из руин и вывел в прибыль? Один из секретов: сначала он начал продавать часы «Ракета» в Европе. Только потом их начали скупать и на родине. О других секретах и о том, как живется англичанину в России, — в интервью с владельцем и главой часовой фабрики «Ракета» Дэвидом Хендерсоном-Стюартом
Дэвид Хендерсон-Стюарт. Фото: Валентин Егоршин/ТАСС
С Дэвидом Хендерсоном-Стюартом беседовал главный редактор Бизнес ФМ Илья Копелевич.
Дэвид, вы довольно необычная для нашей страны личность. Начнем с того, что вы англичанин, бывший юрист, работали в американских компаниях, при этом купили развалины старого советского часового завода. Чуть-чуть предыстории: что вас к этому привело?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Я познакомился с «Ракетой» в 2010 году. И это произошло по абсолютной случайности. Я интересовался советским промышленным дизайном — всем иностранцам это интересно. Мы все ходили в Измайловский парк, коллекционировали советские плакаты, артефакты. Если вы бывали в квартире экспатов, там всегда очень много старинных советских вещей. Когда мой контракт в России закончился, вместо того чтобы сразу уехать обратно — что было бы логично и позволило бы продолжить прежнюю жизнь, — я решил остаться еще на некоторое время. И уже не работать на кого-то, а делать что-то интересное для души.
Сколько вы к тому времени уже жили в России?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Четыре года, мне кажется. И я не хотел уезжать сразу, считал, что четыре года — это очень мало. Тем более я очень много работал, не успел попутешествовать по стране, увидеть музеи, поближе познакомиться с людьми и культурой. Решил остаться, надо было чем-то заниматься. И заинтересованность советским дизайном привела меня к идее поднять какой-то старый советский бренд. Такова была моя идея. Я начал искать, и друзья посоветовали смотреть в сторону часов.
Я о часах ничего не знал, мне даже в голову не приходило развивать часовой бренд — но мне подсказали, что в России в имперской и советской истории была очень мощная часовая традиция. Я действительно узнал, что раньше существовали гигантские часовые заводы, большинство из которых просто развалились, не пережили 1990-е годы. И узнал, что остался один завод в Петербурге. Я полетел — и так познакомился с «Ракетой».
Первое впечатление какое было?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Замечательное — просто потому что я ничего не понимал. Завод был в развалинах, люди работали в жутких условиях, оставалось 25 пожилых часовщиков, которые трудились на одном энтузиазме, не ради денег. Я даже не знаю, платили им или нет. Я впервые в жизни оказался на каком-либо заводе, и все казалось мне очень интересным. Хотя, если бы я что-то понимал в производстве и в часах, я бы ни за что туда не полез — и мы бы сегодня с вами не разговаривали. Не имея никакого опыта, я как-то заразился их страстью и любовью к своему делу. Подумал: классный завод, большая история. К тому времени я уже нагуглил дизайны — они мне очень понравились. С циферблатом на 24 часа, с большим нулем, с треугольными стрелками. Сильный дизайн, который я никогда не встречал за границей. Подумал: очень классно.
То есть бизнес-плана не было, вы просто сказали себе: «Хочу купить завод» — ну, точнее, то, что от него с трудом осталось к тому моменту.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Это был самый легкомысленный, наивный и глупый шаг в моей жизни. Но я о нем не жалею.
Я нигде не видел сумму, за которую вы это купили. Она нигде не публиковалась.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Сумма была смешная. Ну представьте: рыночной цены для такого завода просто не существовало. Никто не верил, что русские часы обладают каким-то потенциалом, что они смогут подняться и стать известными — тем более на мировом уровне. Если бы я делал анализ рынка, все ответы были бы негативными. Это, наверное, бизнес-кейс, который можно изучать в школах как проект, в который нельзя было в то время входить. Это было время, когда русские вообще не хотели русских часов, их больше интересовал Запад, все хотели уехать работать, покупать западные бренды…
И делать правильные бизнес-планы по MBA.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: И моя самая большая ошибка, которую я довольно быстро осознал, — это то, насколько я недооценил нежелание русских в то время покупать русские часы. А моя наивная идея была такова: у завода большая история, сильные дизайны, у часов богатое историческое наследие, есть собственное производство. Эти часы ни в чем не хуже швейцарских, а иногда, может быть, даже интереснее — потому что у них мануфактура, у них история. Но я, наверное, был в мире один, кто в это верил.
Забегая вперед, скажу, что сейчас завод «Ракета» приносит прибыль — причем вполне существенную. Чтобы читатели и слушатели не думали, что все обернулось плохо: обернулось прекрасно. Старые советские станки — это отдельная глава. Вы вообще до этого имели дело со станками?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Я вам говорил: я ни разу не был на производстве. Я вообще ни разу не гулял ни по какому заводу — не только по часовому, ни по какому. «Ракета» была моим первым опытом. И с тех пор я был на других заводах, но тогда я, конечно, ничего не понимал. Я понял, что с заводом все сложнее, чем думал. Я не доверял русским часовщикам — как и все, считал, что только швейцарцы умеют делать нормальные часы. Полетел в Швейцарию, нашел дорогих консультантов, с большим трудом уговорил их приехать — и за большие деньги, кстати.
Дороже, чем стоил завод?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Да. И они были в ужасе от того, что увидели: завод застрял в 1970-х годах, никакой модернизации с тех пор не было. Они сказали: «Выброси все станки на помойку, весь техпроцесс на помойку — работай по нашим станкам, по нашему техпроцессу». Денег на это у нас, конечно, не было. И встал вопрос: что делать с этим заводом? Все говорили: «Брось завод, сохрани бренд, оставь маленькое ателье с двумя-тремя мастерами для вида — и покупай механизмы в Швейцарии». Но мы так не сделали, потому что понимали: завод — это душа бренда, это душа проекта, это наша легитимность. Вся моя идея строилась на том, что главный элемент ДНК «Ракеты» — то, что она русская. И я чувствовал, что это огромное конкурентное преимущество. Это то, что выделяет нас среди всех часов в мире.
Что же со станками стало в итоге?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Именно по этой причине мы завод не закрыли. Купить новые швейцарские станки мы не могли — дорого. И я проводил на нашем заводе все свои каникулы, пока семья отдыхала в Европе: работал лично за каждым станком, чтобы понять, в чем проблема. И на удивление — станки оказались очень хорошими. При должном обслуживании они еще через десять лет будут работать. Без какого-либо программного обеспечения, без электроники — просто куски металла, которые при хорошем уходе будут работать вечно. Мы на них работаем до сих пор.
Сколько же им лет?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Самый старый — со времен Второй мировой войны. Это немецкий станок, который вывезли...
А большая часть?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Большая часть — 1970-х годов.
Причем советские, да? Не швейцарские. Советский Союз кое-что покупал в Швейцарии.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Есть и швейцарские, но большинство советские. И они очень красивые — я смотрю на них как на произведения искусства. Многие швейцарцы, побывавшие у нас с тех пор, говорят: «Вау, вы работаете так, как мы работали в Швейцарии 60 лет назад». Полуручная работа на старых станках, красивых станках. И многие просят нас ничего не менять, ссылаясь на то, что мы — последние в мире, кто сохранил олдскульное полуручное производство деталей. Это очень красиво.
Наверное, швейцарцы не зря перешли на автоматические станки. Может, так выгоднее?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Дело не столько в выгоде, сколько в устранении человеческого фактора. Конечно, когда за станком человек, то если он засыпает — он производит брак. Если специалист недостаточно опытный или слишком молодой — производит брак. Если плохо наладил станок — станок производит брак. Чтобы избежать этого риска, швейцарцы перешли на станки с ЧПУ — числовым программным управлением.
Знаем, мы — советские дети, и нас всех в школьные годы водили на заводы.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Однако в мире люкса сегодня очень ценят именно ручную работу. Мы ее сохранили, потому что это эмоции, а часы — это про эмоции. Поэтому люди, которые гуляют по нашему заводу сегодня, очень легко заражаются эмоциями наших часовщиков.
В России сейчас есть расхожее представление, что многое из того, что производится промышленно, — это на самом деле пересобранное из китайских деталей. У вас не было такого популярного бизнес-плана?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: У меня нет. Но все меня к этому подталкивали. С бизнесовой, финансовой, логической точки зрения так, конечно, и нужно было сделать. Путь, который мы выбрали, — сохранить полноценный завод, мануфактуру — был самым нерациональным с финансовой точки зрения. Но с точки зрения построения бренда с настоящими ценностями — самым правильным. Он дал плоды в долгосрочной перспективе.
В краткосрочной — мы десять лет были убыточными. Сейчас мы прибыльны, но десять лет поднимать завод из руин было адски тяжело. Самое сложное — то, что все молодые хотят работать на ЧПУ-станках, это им намного интереснее. Намного сложнее обучить молодое поколение сложному ручному труду, показывать, как правильно налаживать станок руками, вставлять детали руками, работать руками. Это очень тяжелый путь. Но мы каким-то чудом справились, и сейчас у нас работают 170 часовщиков, большинство из них — молодые, и качество очень хорошее.
Вы говорите, что все это время были в убытках. Вы вообще были богатым человеком, когда все это начиналось?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Все относительно. Я намного беднее, чем Илон Маск.
Но с Илоном Маском вообще трудно кому-то конкурировать.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Денег точно не хватало, чтобы купить новые швейцарские станки. Поэтому единственный выбор, раз я не хотел закрывать завод, — продолжать работать на советских. И сейчас я ни секунды не жалею. И очень рад, что у меня не было больших денег: иначе я бы точно послушал советы великих швейцарских специалистов, которые мне говорили: выбросьте это на помойку, купите наши швейцарские станки. Потому что если бы мы купили швейцарские ЧПУ-станки — во-первых, их могут удаленно отключить, обновления программного обеспечения мы бы больше не получали и сами их обслуживать не смогли бы: это очень сложно. А наши советские станки — простые. Что-то ломается — мы сами легко чиним. Мы полностью независимы.
В принципе за это время вы на это больше потратили или больше заработали?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Лично я пока ничего не заработал — заработаю, наверное, когда продам все это. Я больше потратил, чем заработал. Но в жизни деньги — не самое главное. Жизнь короткая, надо чем-то гордиться. И более интересный проект я бы на Западе не нашел.
Вы думали, что русские все-таки проявят интерес к российским часам с советскими корнями и историей. Оказалось, что в 2010-е годы — нет. И я знаю, что вы поехали продавать их за границу. Расскажите, как это было?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Это был очень грустный момент. Я как англичанин довольно хладнокровен — но здесь у меня почти потекли слезы. Наконец мы выпустили первую коллекцию — и ни один мультибрендовый магазин в России не захотел ее взять даже на реализацию. Я их умолял: «Ну хотя бы возьмите на реализацию — заплатите нам деньги, когда продадите». Полный отказ. И это была очередная причина, почему надо было все закрыть и уехать.
Списать убытки.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Но я этого не сделал, потому что к тому времени действительно верил в эту идею. Единственным выходом было открыть другой рынок. Поскольку я из Европы и мой тогдашний партнер тоже из Европы, мы открыли Европу — в первую очередь Францию. И там, на удивление, продажи сразу пошли хорошо. Европа стала нашим первым рынком. И здесь возник очень интересный психологический эффект: чем больше русские замечали, что о нас пишут газеты за границей, что нас носят иностранцы, тем больше стали интересоваться и русские. Магазины начали сами стучаться в дверь: «А мы, кстати, теперь тоже готовы продавать «Ракету».
Сколько часов вы продали тогда во Франции? По каким ценам, интересно?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Когда мы начинали, цены были намного ниже, чем сейчас, — мы постепенно поднимали их за последние 15 лет. Конкретную цифру я уже не помню.
Ну, это были самые дешевые часы во Франции или нет? Среди механических.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: О, да, конечно, мы были самыми недорогими. Но мы настаивали на том, чтобы продаваться в престижных магазинах. Например, наш магазин во Франции — он существует до сих пор — это мультибрендовый магазин, который не продает ни кварц, ни дешевые механические часы — типа Tissot, например. Мы находимся среди механических швейцарских брендов уровня премиум и люкс. Мы самые недорогие по цене, но по позиционированию нас воспринимают как равных: у нас мануфактура, ручная работа, собственный механизм, большая история, сильный дизайн. По цене мы ниже, по позиционированию — на одном уровне.
Вы как-то говорили — и это, наверное, очень важный момент в этой бизнес-биографии, — что в тот момент, когда все было так плохо, а продукт уже был, нужно было сделать что-то провокационное в маркетинге. Расскажите, как это было? Если бы о вас не начали писать в Европе, российские продавцы тоже бы, скорее всего, не открыли для вас двери.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Нам было безумно сложно убедить русский рынок в том, что русские часы интересны. Дело было даже не в том, что русские считали швейцарские часы лучше, — в то время у них было почти отвержение к русским часам. Мои друзья говорили: «Слушай, мы тебя очень любим, но русские часы в жизни не наденем». Стыдно было. Такой менталитет был у большинства. И традиционный маркетинг не был достаточно силен, чтобы переломить его.
Нам пришлось идти в сторону пропаганды — я так это и назвал. Пропаганда — это очень агрессивный маркетинг. Маркетинг, где мы шокировали русских, трясли их: «Ну что вы, с ума сошли? Обратите на нас внимание!» Наши часы рассказывают об удивительных достижениях советского и русского народа. Ведь мало кто сегодня покупает часы потому, что ему нужен инструмент для измерения времени. Люди покупают часы ради эмоций. А наши часы, помимо механизма и дизайна, связаны с удивительными человеческими достижениями.
И мы им говорили: «Ну вы с ума сошли, русские?» Вы сделали удивительные вещи, как ни в какой другой стране, и весь мир про это знает, вы должны этим гордиться, и наши часы про это рассказывают. Но мы это делали в виде пропаганды. Это очень агрессивный макретинг.
Как именно?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Ну, например, в 2014 году, когда объявили первые санкции против России, мы объявили официальные санкции против американцев. То есть мы объявили, что мы американцам уже наши часы не продаем.
И в то же время вы британский гражданин?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Да. И в то время было еще много туристов, и мы объявили, что американские туристы не имеют права приходить в наш магазин и покупать наши часы. Это один пример. Эта пропаганда сработала постепенно. На нас начали обращать внимание. Было много хейта, мол, какой-то иностранец взял русские часы, и русские часы — уже не русские, раз он британец. Да, хейта было много, но зато на нас начали обращать внимание.
Мне кажется, что все-таки самое важное маркетинговое событие — это когда президент России появился в этих часах.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Это было в 2022 году. Все спрашивают: «Это ты устроил?» Вообще я здесь ни при чем. Я про это узнал через СМИ, друзья начали мне присылать скриншоты.
Неужели такое возможно?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Я вас уверяю, у меня нет никаких административных ресурсов, чтобы устроить, чтобы президент носил наши часы. Я реально искренне про это узнал через СМИ.
Вы сейчас говорили о том, что часы — не для измерения времени, что время можно сейчас посмотреть где угодно. В первую очередь, мне кажется, для мужчин это показатель статуса, а еще часть образа. Наверное, действительно подход к товарам, к продуктам с российской, с советской историей очень сильно изменился за последние лет десять. Какие сейчас у вас продажи в России?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Сегодня продажи у нас в России очень хорошие. Они могли бы быть намного выше, но у нас ограничения в наших производственных мощностях: у нас маленький завод. И я не могу сказать: «Все, производите в два раза больше часов». Это так не работает. Самый большой враг в часовом деле — это спешка. Мы работаем с очень маленькими деталями, с очень маленькими размерами. Если давить на часовщиков, чтобы они быстрее работали, больше производили, то обязательно будет брак.
Мы каждый год увеличиваем наши производственные мощности, но потихоньку. Так, в прошлом году мы произвели 7 тысяч часов, в этом году мы думаем, что поднимемся на 15%. Но спрос выше, поэтому в наших магазинах регулярно какие-то модели — out of stock.
Цены вы можете повышать в связи с этим?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Они повышаются, к сожалению.
Я имею в виду вне инфляции, а просто с повышением статуса.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Нет, надо очень аккуратно обходиться с ценами, потому что мы не знаем, где стеклянный потолок, выше которого мы не можем подняться. Пока мы поднимаем цены маленькими шагами.
Мне кажется, что если публике удастся внушить, что эти часы дорогие, то их и будут покупать, потому что часы — это внешний показатель статуса.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: С одной стороны, да, но, с другой стороны, это опасная игра, потому что непонятно, до какой цены можно подняться. Наша цена пока, честно, разумная, потому что у нас маленькое производство. На самом деле у нас большое производство — у нас 170 часовщиков, которые производят 7 тысяч часов, то есть наша себестоимость довольно высокая.
А за границей, скажем, в Европе, как изменились продажи после известных событий?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Они не упали, но мы потеряли в сильном росте, который мы имели в Европе. Это не значит, что европейцы нас больше не хотят, они нас очень хотят. И мы до сих пор участвуем во всевозможных часовых выставках в Швейцарии, например, в Женеве. Нет санкций против нас, нет никакой отмена против русских часовых брендов. И я регулярно общаюсь с нашими покупателями, с прессой, с блогерами за границей.
Они все нами интересуются, им нравится то, что мы делаем. Единственная проблема в том, что рекламу мы уже не можем размещать за границей. Не то чтобы это запрещено, но просто они боятся. Часовые СМИ (я их представителей знаю лично, они мои друзья) говорят: «Слушай, мы не можем рекламировать «Ракету», потому что мы боимся реакции других брендов, боимся потерять контракты с Rolex, Audemars Piguet, Patek Philippe. Так что наша проблема сейчас в том, что про нас меньше говорят, и тем, кто про нас еще не знают, сложнее про нас узнать. Но наши магазины в Париже, например, или в Швейцарии до сих пор существуют, и там до сих пор ежедневно продажи.
Всемирно известные бренды часов часто выбирают очень известных актеров для того, чтобы они стали амбассадорами бренда. А вы?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: У нас всегда было мало денег на маркетинг, потому что наше производство — очень дорогое удовольствие, и все наши свободные деньги всегда приоритетно шли в производство. Я думал про это вначале, но, во-первых, звезды просят очень большие деньги. И, во-вторых, всем понятно, что, когда, например, Брэд Питт носит Breitling, это неискренне. Он получает за это, скажем, миллион долларов. Если Rolex ему предложил бы 2 млн, он сразу переключился бы на Rolex. У нас по-другому. Когда мы делаем часы для космонавтов, их носят настоящие космонавты. Когда мы делаем часы для подводников, их носит настоящий командир с подводной лодки. Мы не платим денег за это, и это намного аутентичнее, потому что часы носят люди, для которых мы их реально делаем.
Тут невозможно не сказать об особенностях бренда «Ракета». Он же ведь неспроста называется «Ракета». И то, что его носят космонавты, — это не просто так. Расскажите об уникальных особенностях ваших часов, которые были заложены еще в советское время.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: В советское время и до сих пор мы делаем часы, связанные с удивительными человеческими достижениями вашего народа. Это и покорение космоса, и самолеты. Весь мир знает про МиГи, про Су. Сейчас мы, кстати, делаем коллаборацию с «Сухим», например. Мы делаем часы для подводников, для полярников.
Мы делаем часы для людей, которые работают в экстремальных условиях, которым нужны такие инструменты измерения времени, чтобы выжить в этих экстремальных условиях. И так получается, что мужчинам это очень нравится, потому что мы все в детстве хотели быть летчиками, космонавтами, подводниками. Мы все обожаем эти голливудские фильмы про подводные лодки, ну, я, по крайней мере. А мы про все это хорошо «рассказываем», и когда человек носит наши часы, у него возникает ощущение причастности этому удивительному миру подводных лодок или космонавтики. И именно это людям очень-очень нравится. Ведь мы в душе все еще дети, мальчишки, которые хотят услышать хорошие истории в этом мире, очень депрессивном сегодня. И поэтому весь мир любит наши часы для космонавтов, потому что у швейцарцев ничего такого нет.
Я сам из Европы, но я совем ничего не знаю про швейцарскую историю. Но зато список удивительных достижений России знает весь мир. За границей могут не очень любить Россию с политической точки зрения, но все равно Гагарин навсегда останется положительным персонажем. И наши часы про это.
Как часто вы бываете на родине? Я знаю, что вы, например, учились во Франции, то есть это тоже для вас очень близкая страна. Как часто вы там бываете сейчас?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Не так часто: раз в году бываю во Франции, раз в году — в Англии.
На уровне личного общения — вашим старым друзьям, знакомым, родственникам вы не кажетесь слишком странным человеком, учитывая тот путь, который вы избрали?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Я уже давно здесь, 20 лет, и они все привыкли, многие были у меня в гостях уже здесь, в России, и не один раз. Я им все показывал. Им нравилось здесь быть, у них остались очень хорошие воспоминания. У меня мало друзей, с которыми я больше не общаюсь из-за того, что живу в России.
В каких-то ранних интервью вы как-то сравнивали бытовую жизнь в Москве и Питере с жизнью в Лондоне и в Париже. Меня это очень заинтересовало. Например, меня поразило, как вы говорили о том, что с сантехниками в России гораздо лучше ситуация.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Я так говорил?
Так написано, по крайней мере, в вашем интервью, что если у вас где-нибудь в Лондоне или в Париже протекла крыша, то это гораздо большая проблема, чем в Москве или в Питере.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: На самом деле это правда. Я каждый день поражаюсь, насколько эффективно службы здесь работают. Вы звоните в ЖЭК, вам моментально кого-то присылают, когда у вас какая-то проблема дома.
А у нас, вы знаете, принято ругаться на наши жилищно-коммунальные хозяйства.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Вы просто не понимаете, как это там устроено. Из-за того, что в России пришлось все построить с нуля, сразу хорошо и построили. А там, это как с английским метро. Оно было первым в мире, его построили в конце XIX века. И, как вы знаете, намного сложнее ремонтировать старый дом, чем его построить с нуля. Там то же самое. Вся инфраструктура очень старая, и ее как-то ремонтируют по чуть-чуть. А здесь все построили с нуля и на самом высоком уровне. Поэтому все эти «Госуслуги», ЖЭК, онлайн-банк — это просто день и ночь по сравнению с тем, что есть на Западе.
С бытовой точки зрения все хорошо в наших крупных российских городах, по мнению европейцев. А с точки зрения ведения бизнеса как?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Я бы сказал, что здесь проще. Все меня пугали: «Ой, куда ты полез? Какой бизнес в России? Там сразу мафия прибежит, налоговая инспекция будет тебя обдирать, пожарные еще». Ни разу этого не было. Ни разу мы не платили никому взятки. Я по моему личному опыту говорю, это не идеология, а просто факт. И здесь, когда я начинал 15 лет назад, была еще такая атмосфера, где все возможно.
За границей все уже сделано. Если у тебя родилась идея, то обязательно кто-то уже это сделал, а ты должен сделать то же самое, только лучше. А русские часы никто не делал, никто не хотел лезть в эту область.
Нужен был иностранец для того, чтобы вернуть русские часы.
Дэвид Хендерсон-Стюарт:Завод существовал, он, можно сказать, валялся на полу. То есть такие удивительные возможности я бы никогда не получил за границей.
Ну, как минимум нигде в западных странах нет такой высокой процентной ставки. А у вас, возможно, тоже есть какие-то долги, которые приходится рефинансировать. Хорошо, что у вас спрос опережает предложение. Но надо же наращивать производство. Например, новые станки вы будете покупать?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Согласен. Если у вас есть хорошие идеи в Америке, то сразу подключаются венчурные инвесторы, банки сразу вам одалживают деньги. То есть очень легко превратить хорошие идеи в бизнес. В России это намного сложнее, потому что нет таких венчурных структур, которые вам помогают раскручивать вашу идею. Этого здесь не хватает. И, конечно, ставка высокая, это тоже большая проблема.
Старых советских станков, новых, нет. На чем вы будете расти?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Старые очень хорошо работают.
Но вам же нужно больше. Спрос теперь уже превышает предложение.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Наша проблема — это не количество станков. Наш один станок сегодня работает только восемь часов в день, а мог бы работать в три смены и в выходные еще. То есть на одном станке мы могли бы производить в пять раз больше. Наша проблема — это, во-первых, кадры: надо обучать молодых. Я ношу на руке 300 деталей, они очень-очень маленькие. Им нужна термообработка, это работа с металлом, это химия, — там много разных процессов.
А это все старые «рецепты»?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Это все старые.
А новые нужны? Или надо только «шлифовать» старые?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Нет, новые не нужны. Технология создания механических часов была придумана больше 500 лет назад и практически не изменилась. Если вы откроете механизм английских часов 400-летней давности, то увидите, что его «органы» похожи на «органы» в нашем механизме.
А все новое только маркетинг и дизайн?
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Когда люди покупают механические часы, они не хотят современные технологические часы. У нас технологии так быстро сейчас меняются, что любая новая современная вещь через два года будет уже устаревшей. Прелесть механики часов, что они вас связывают с прошлым, когда все это было придумано, и практически не изменилось, и вы знаете, что это еще будет работать через 500 лет.
Вы можете сейчас открыть часы Breguet, которые были сделаны 250 лет назад, и они еще работают. А ваш Apple Watch вряд ли будет работать через пять лет, просто потому, что программное обеспечение больше не будет обслуживаться.
Да, он выйдет из моды, и проводок, которым его заряжают, наверняка поменяется.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: Да-да. Покупая механические часы, вы прикасаетесь к вечности. Это вас связывает с прошлым и с будущим. Это почти единственная вещь в вашей ежедневной жизни, которую вы передадите следующему поколению и которую оно, может быть, само передаст своему следующему поколению.
Не зря они часы. У меня напоследок, чтобы уйти от вечности, маленький вопрос про будущее. Сейчас про будущее всем очень сложно говорить, но все-таки очень коротко. Чего вы хотите через год?
Дэвид Хендерсон-Стюарт:Мы думаем, не через год, мы думаем, через 10-15-20 лет. Конечно, в часовом деле, как я сказал, не надо спешить. Все очень медленно. Это меня бесило вначале, потому что ведь я из этого быстрого мира западных американских компаний.
Вот мы тоже все такие.
Дэвид Хендерсон-Стюарт: А меня просто бесило в часовом заводе, как все медленно идет. Я, конечно, вначале писал какие-то бизнес-планы, они были все провальные, потому что я не мог заставить этих часовщиков быстрее работать. И мне пришлось смириться с их темпом жизни. То есть я понял, что я их не вытащу. Я думал, что они застряли в Средневековье, что я должен их вытащить в наш современный быстрый технологический мир, но в итоге я понял, что это невозможно. И если я хочу продолжать с ними работать, это я должен замедлить темп своей жизни.
Я так и сделал. И поэтому мы сейчас рисуем часы, которые выйдут только через два-три года. Таков процесс от идеи до выпуска часов. И наш рынок — это мир. Мы не делаем часы для России, мы делаем часы для мира. Наша стратегия — это охватить весь мир.
