С президентом Российского союза промышленников и предпринимателей Александром Шохиным беседовал главный редактор Бизнес ФМ Илья Копелевич.

Накануне вы говорили: бизнесу нужно снизить ключевую ставку как минимум на один процентный пункт, но Центральный банк не прислушался ни к вам, ни ко многим другим и традиционно понизил ставку на 50 базисных пунктов. Прочитаем короткий комментарий: «Банк России будет оценивать целесообразность дальнейшего снижения на ближайших заседаниях в зависимости от устойчивости замедления инфляции, динамики инфляционных ожиданий, а также от оценки рисков со стороны внешних и внутренних условий. Базовый сценарий предполагает среднюю ключевую ставку в диапазоне 14-14,5% в 2026 году и 8-10% в 2027‑м». Традиционные фразы, которые мы слышим уже несколько месяцев. Оцените, пожалуйста, и само решение, и главный комментарий к нему.
Александр Шохин: Действительно, большинство аналитиков ожидали снижения на 50 базисных пунктов — то есть до 14,5%. Я же вчера и ранее призывал Центральный банк снижать ставку более решительными шагами — в частности, на один процентный пункт, то есть на 100 базисных пунктов.
На что я надеялся? В течение нескольких дней до принятия решения в ЦБ идет дискуссия, и, насколько я понимаю, проводятся обсуждения с правительством, рассматривается встречная аргументация. На заседании совета директоров каждый его член имеет право высказать свою позицию. Но, видимо, мне не удалось повлиять на тех, кто колебался и мог способствовать более агрессивным действиям — в хорошем смысле слова.
Скажем так, чуда не произошло. Снижение на один процентный пункт стало бы своего рода сенсацией. Но давайте посмотрим на дальнейшие комментарии, прогноз о том, что в 2027 году средняя ставка составит 8-10%. Что вы думаете по этому поводу?

Александр Шохин: Нам нужна однозначная цифра по ставке — меньше 10%. Когда я призывал снижать ставку на один процентный пункт, я имел в виду, что к концу года можно выйти на 10%, а может быть, даже достичь однозначной цифры. Именно эти показатели критически важны для бизнеса — они влияют на инвестиционный аппетит. Сейчас многие инвестиционные проекты заморожены, находятся в режиме ожидания. Восстановление инвестиционной активности возможно при ставке ниже 10%.

Центральный банк традиционно призывает обращать внимание на устойчивость динамики инфляции. Тот факт, что инфляция у нас держится ниже 6% уже довольно долго, — это важно. Но, видимо, ЦБ хотел бы видеть показатель в диапазоне 4-5%, а не 5-6%. Кроме того, он ориентируется не только на статистически наблюдаемую инфляцию, но прежде всего на инфляционные ожидания.

Многие считают, что своими заявлениями Центральный банк сам провоцирует рост инфляционных ожиданий — например, когда намекает на неустойчивость тенденции к снижению инфляции. Но важно учитывать, что инфляционные процессы связаны не только с растущим спросом, как это было в 2023-2024 годах, но и с ростом тарифов естественных монополий, и теперь уже — с сокращением спроса, из‑за которого компании вынуждены снижать объемы производства, притом что многие крупные компании продолжают содержать рабочую силу, несмотря на снижение выпуска.

Это увеличивает издержки производства, и возникает желание переложить их на конечную цену продукции. Как ни странно, охлаждение экономики тоже становится фактором, провоцирующим рост инфляции и инфляционных ожиданий. Поэтому здесь нужен баланс.

Стандартные экономические модели в условиях нашей экономики сегодня не работают. Здесь требуется не только наука: модели, формулы и так далее. Нужно еще и искусство — чувствовать на кончиках пальцев, как не допустить падения производства ниже прогнозируемого уровня в условиях охлажденной экономики и одновременно не раскрутить маховик инфляции.

Александр Николаевич, мы все помним недавнее совещание по экономическим вопросам, которое проводил президент. Его реплики звучали как недовольство текущим положением дел: показатели за январь и февраль оказались ниже прогнозов правительства и Центрального банка и вообще демонстрировали снижение. Но вдруг первые данные по марту и в целом по первому кварталу по промышленному производству вдруг показывают неожиданный поворот. В марте промышленное производство выросло на 2,3%, а по итогам первого квартала — на 0,3% год к году. При этом, по большинству оценок, сельское хозяйство и сфера услуг, хотя официальных данных пока нет, показывают лучшие результаты, чем промышленность в целом. Вас удивили эти статистические данные? Третий месяц первого квартала словно перевернул картину, по крайней мере статистическую.

Александр Шохин: Видимо, Владимиру Владимировичу надо чаще проводить совещания, где он дает жесткую оценку происходящему в экономике, — и, как видите, ситуация сразу начинает исправляться. То есть экономика отреагировала на критику со стороны президента.

Но если говорить серьезно, мы понимаем, что здесь играют роль сезонные колебания. Например, в этом году было на три нерабочих календарных дня больше по сравнению с прошлым годом — это тоже повлияло на показатели.

Но главное, что президента не устраивала тенденция: динамика экономического роста оказалась ниже нижней планки прогноза. Это означает, что правительство и Центральный банк, обещая управляемое охлаждение, где‑то потеряли контроль над процессом.

Указание президента правительству совместно с ЦБ подготовить предложения по восстановлению экономической, деловой и инвестиционной активности должно как минимум сделать процесс охлаждения действительно управляемым. Ведь главная задача, как мы неоднократно говорили, — не допустить переохлаждения экономики. Разогревать ее потом будет очень долго и сложно.

Вероятно, переохлаждение — это когда многие предприятия оказываются в предбанкротном состоянии, а некоторые и вовсе банкротятся, теряя возможность оставаться на плаву. С этой точки зрения, при такой высокой ставке все ждут, когда же проявятся самые болезненные симптомы. Есть ли они?

Александр Шохин: Прежде всего это неплатежи предприятий. Мы фиксируем, что около половины компаний называют неплатежи одной из главных проблем. Это неплатежи со стороны крупных заказчиков, которые могут диктовать условия малому и среднему бизнесу, и не всегда малый и средний бизнес готов судиться — иначе можно потерять заказы в будущем.

Иногда звучат мнения, что крупные компании «крутят» деньги, размещают их на депозитах и так далее. Но я думаю, дело не в этом: крупные компании тоже часто недополучают средства, в том числе по государственным заказам — выплаты приходят позже ожидаемого.

Возможно, улучшение показателей в третьем месяце квартала по сравнению с январем и февралем связано с тем, что деньги наконец дошли, платежная цепочка заработала — и это вызвало некоторое оживление в промышленности.

Пока я не могу точно сказать, с чем связан этот небольшой колебательный цикл. Но факт остается фактом: неплатежи — серьезная проблема, волнующая большинство наших компаний. А неплатежи — первый сигнал о возможном банкротстве.

Чтобы избежать его, предприятия обращаются в Федеральную налоговую службу, в Минфин, в правительственную подкомиссию по повышению устойчивости финансового сектора и отдельных отраслей, которую возглавляет Александр Новак. Я тоже член этой подкомиссии, мы регулярно анализируем ситуацию во всех отраслях и отслеживаем состояние системообразующих предприятий. По многим из них принимаются системные меры поддержки отрасли в целом — корректируются ранее принятые решения или вводятся новые. Но чаще всего речь идет о ручном управлении: поддержке конкретных компаний через предоставление отсрочки в уплате налоговых и страховых платежей — с последующей рассрочкой на год-два или даже дольше.

Выпадают ли существенные суммы из бюджета из-за таких мер?
Александр Шохин: Поддержка распространяется только на системообразующие предприятия. Малые и средние компании в нее не попадают. Суммы, естественно, довольно существенные. ФНС, Минфин и правительство в целом взвешивают: что важнее — получить недобор доходов бюджета в начале или середине года (ведь многие отсрочки даются до конца года) или столкнуться с банкротством предприятия. Часто выбор делается в пользу отсрочек и рассрочек.
Александр Николаевич, готовы ли вы и РСПП критиковать Центральный банк? Мы понимаем, что бизнес хочет, чтобы вы это делали. Но готовы ли вы прямо заявить: «Банк действует неправильно»?
Александр Шохин: Мы активно взаимодействуем с Центральным банком. В декабре 2024 года на встрече с президентом бизнес подчеркивал: держать ключевую ставку на уровне 21% долго нельзя, ее пора снижать или как минимум сделать паузу в ее повышении. И процесс снижения сейчас идет — уже восемь раз подряд ЦБ снижает ставку. Значит, наши аргументы слышат и учитывают.
Кроме того, мы создали постоянно действующую площадку для диалога между ЦБ и РСПП и анализируем, как и подкомиссия Александра Новика, с ЦБ при личном участии Эльвиры Набиуллиной и ее заместителей ситуацию в отраслях — на примере конкретных предприятий и кейсов. Помимо налоговых решений, о которых мы говорили, еще один способ поддержать бизнес — реструктуризация задолженности, которая предполагает определенные послабления со стороны ЦБ банкам-кредиторам.
Значит, критиковать его пока не стоит?

Александр Шохин: Мы критикуем, но конструктивно. И потом, что важнее — в публичном пространстве встать в позу или добиться конкретных условий реструктуризации накопленной задолженности? Это позволит предприятиям отсрочить банкротство на два-три года — а за это время и ставка может снизиться.

Мы регулярно поднимаем эти темы публично — в том числе в моих выступлениях на съездах и в СМИ. Мы настаиваем: нужна однозначная цифра ключевой ставки. Низкая ставка также открывает доступ к инструментам фондового рынка и рынка капитала — о чем сам ЦБ нам постоянно напоминает. Они спрашивают: «Почему вы все время говорите о ставке и дороговизне кредитов? Используйте рынок капитала». Но как его использовать, если основная часть средств сейчас находится у физических лиц, и им все еще интереснее получать доход от депозитов. Чтобы облигации и акции стали привлекательными инструментами вложений для широкого круга физлиц (а объем средств у физлиц скоро достигнет 70 трлн рублей), нужно сделать инструменты фондового рынка интереснее.

А кто может платить дивиденды в условиях, когда рентабельность производства ниже уровня ставки? В таких условиях и юридическим лицам выгоднее держать деньги на банковских депозитах. Мы постоянно ведем диалог по этим вопросам — ни одно публичное или закрытое заседание (в том числе встречи с президентом, ключевыми представителями правительства и руководством ЦБ) не обходится без их обсуждения. Я думаю, во многом мой призыв снизить на один процентный пункт — это способ не допустить того, чтобы ставка осталась прежней.

Возможно, это повлияло на базовый сценарий, согласно которому в 2027 году средняя ставка составит 8-10%. То есть на протяжении года она будет снижаться примерно на 50 пунктов за шаг, если динамика останется усредненной. Следующая тема, волнующая всех — от обычных граждан до финансистов, — курс рубля. Она важна и для Минфина, поскольку бюджет рассчитывался, исходя из более низкого курса, а значит, и других доходов от сырьевого экспорта. Министр экономического развития Максим Решетников недавно заявил, что неожиданно крепкий рубль — закономерное явление для новой экономики, из которой нет оттока капитала. Как вы считаете, стоит ли забыть о курсе 90-100 рублей, даже с учетом возобновления Минфином бюджетного правила и покупки валюты при текущих ценах на нефть?

Александр Шохин: Кстати, когда президент говорил о том, что экономические показатели хуже прогнозов, он, конечно, не упомянул, что прогнозировался курс 92 с лишним рубля за доллар. А рубль у нас укрепился и крепчает — и главное, волатильность курса сохраняется. И это, безусловно, убивает экспорт в дополнение к тем ограничениям, которые есть и без того: логистика, страхование, санкции, вторичные санкции и так далее.

Импорт у нас тоже ограничен по ряду причин, и поэтому спроса на валюту особого нет. Тот факт, что Центральный банк вышел из бюджетного правила и хотел возобновить покупки валюты на рынке лишь с 1 июля, мог привести к чрезмерному укреплению рубля. Слава богу, в мае Минфин возобновляет покупку валюты, и курс хотя бы не будет укрепляться чрезмерно.

Хотя большинство экспертов ожидают, что в течение года курс все-таки будет плавно слабеть.

Министр экономического развития призывает нас по-новому посмотреть на ситуацию и скорректировать ожидания.
Александр Шохин: В курс 90-95 уже мало кто верит, безусловно. Но, кстати, чрезмерное укрепление рубля на 15-20% по сравнению с прогнозными величинами и цифрами, заложенными в бюджет, означает потерю бюджетных доходов от экспорта. И Минфин ищет возможности компенсировать эти выпадающие из-за чрезмерно крепкого рубля доходы.
Естественно, бизнесу это не очень нравится, потому что взгляд Минфина падает на возможность введения дополнительных налогов.
Ну, собственно, на съезде вы задали министру финансов Силуанову прямой вопрос: «Вы будете повышать налоги или нет?» Ответ был: «Нет, мы будем администрировать». А почему вы задали этот вопрос? Что-то такое там есть?
Александр Шохин: Вопрос естественный, поскольку цифра дефицита бюджета к тому времени уже была публичной. И нам, безусловно, важно было понять, как будет закрываться этот дефицит. Из учебников понятно, что способов несколько: увеличение налогов, сокращение расходов, заимствование, приватизация и так далее. Поэтому в рамках этих возможностей правительство всегда искало конкретные варианты, но в предыдущие два года самым легким путем было повышение налогов.
Сначала повысили налог на прибыль с 20% до 25%, потом НДС с 20% до 22%. И сейчас возможности увеличения базовых налогов вроде бы исчерпаны.
Вот видите — постоянно приходится давать какие-то налоговые отсрочки, все равно не собрать их.
Александр Шохин: Да, действительно, приходится давать отсрочки, рассрочки, реструктурировать долги и так далее. И в этой связи бизнес, конечно, тоже чувствует нутром, что могут появиться еще какие-то инициативы.
Ну, вот мы и подошли к вопросу о windfall tax.

Александр Шохин: На самом деле windfall tax — это мера, которую нам предлагали еще с 2018 года. Тогда девальвационный эффект был большой, и правительство в лице помощника президента Андрея Белоусова предложило поделиться незапланированными доходами, связанными с чрезмерным падением курса рубля. Мы согласовывали формулу около трех лет и договорились о том, что никаких добровольных схем здесь быть не может.

Нужно вводить эту норму в Налоговый кодекс. Что мы и сделали, выработав формулу, которая балансировала интересы бюджета и бизнеса.

И сейчас, когда возникла тема возможного повышения фискальной нагрузки, мы готовы обсуждать это с правительством — желательно публично. Если говорить о windfall tax, это, по сути, налог на доходы, которые принес ветер, как говорится…

Ветер из Персидского залива кое-что принес…
Александр Шохин: На самом деле ветер что-то приносит. Но надо иметь в виду, что он приносит доходы по отдельным позициям. Если компания многопродуктовая, по одной позиции она может получить дополнительные доходы — либо за счет роста цен на мировых рынках, либо из-за геополитической ситуации. Но в целом компания может оказаться в убытках.
Поэтому надо смотреть не только по конкретным товарным позициям: как выросли цены и сколько можно было заработать, по холдингам, группам компаний, где доходы от бизнесов с благоприятной конъюнктурой приходится перебрасывать на убыточные направления.
На ваш взгляд, на компании каких отраслей может пасть взгляд в плане этого налога?
Александр Шохин: Я не хотел бы подменять здесь Минфин и правительство и искать среди членов РСПП тех, на кого надо обратить взор. Главное, что здесь должна быть понятная и убедительная формула. Есть ли у той или иной структуры реальный сверхдоход, сверхприбыль, которая идет на выплату дивидендов, или дивиденды не выплачиваются, и вся прибыль идет на погашение долгов и инвестиции. Тогда ситуация другая: windfall tax можно будет заплатить, только взяв кредит, и увеличить убытки.
Александр Николаевич, еще одна тема — долгая, но актуализированная на прошлой неделе. Правительство поддержало законопроект, разработанный Минэкономики при активном участии РСПП, об установлении предельных сроков давности по делам о неправомерной приватизации — или, иначе, о деприватизации. Суть законопроекта, в общем-то, ясна: срок давности по спорам о приватизации государственного и муниципального имущества в любом случае не может превышать десять лет со дня выбытия имущества. Правительство одобрило. РСПП был инициатором принятия этого закона. Расскажите, как идет процесс.

Александр Шохин: Действительно, приватизационные сделки, на наш взгляд, должны иметь срок исковой давности — и это не специальные сроки, а сроки Гражданского кодекса. Приватизация — это переход собственности от государства, региона или муниципалитета к частному собственнику. И если были те или иные нарушения — кстати, президент об этом говорил и на нашем съезде, — добросовестный приобретатель не должен нести ответственность за ошибки органов, допустивших нарушения в процессе приватизации.

Например, региональный орган власти принял решение, а при последующем анализе выясняется, что это должен был быть федеральный уровень — и это ошибка. Мы считаем, что приобретатель не знал и не мог знать о том, что какие-то ошибки были допущены в распределении полномочий.

Норма Гражданского кодекса — это статья 124 — устанавливает, что все субъекты хозяйственного оборота равны: государство на федеральном и региональном уровне, муниципальные образования, юридические и физические лица — равны в этих сделках, и их права должны защищаться одинаково. Срок исковой давности — три года. Предельный, пресекательный срок — с учетом возможных продлений, в том числе по вновь открывшимся обстоятельствам, — не более десяти лет.

Смысл этой поправки в Гражданский кодекс, которую одобрило правительство и которую Государственная дума, я надеюсь, рассмотрит в рамках нынешней каденции, — в том, чтобы распространить на приватизационные сделки сроки исковой давности Гражданского кодекса. Многие юристы три года нам говорили: «Это и так понятно, это так и должно быть». Но правоприменительная практика шла другим путем. В частности, выдвигался аргумент о том, что публичная сторона — государство — имеет некое преимущество при защите своих интересов в подобных сделках. Мы считаем, что если интересы публичной стороны в этих сделках нарушены, то нарушение должно регулироваться другими нормами.

Правительство четко подчеркнуло в пояснительной записке к законопроекту, что это никак не распространяется на коррупционные составляющие приватизационных сделок.

Ну, извините, ведь всегда можно предположить: если что-то приватизировали неправильно еще в девяностые, и срок по приватизации истек — наверняка же была коррупция. Вот вам другая статья.

Александр Шохин: Да, это другая статья, но коррупцию как раз надо доказывать. Если нарушение порядка приватизации можно проанализировать по документам, то для доказательства коррупции нужны дополнительные сведения: должны быть конкретные лица, кто и кем был коррумпирован, — а это уже доказательная база. И если в ходе расследования прокурорской проверки или следственных действий выяснится, что приобретатель оказался недобросовестным и, что называется, занес… Тогда это другая статья. Это уже не нарушение порядка и условий приватизации, а прямая коррупционная сделка, и по другим основаниям ее, конечно, можно оспорить.

Вторая важная тема — с чего отсчитывать этот срок. Правительство внесло норму, и мы поддерживаем эту идею: срок исковой давности должен отсчитываться с момента нарушения прав или перехода этих прав от государства или иного публичного образования к частному собственнику.

Многие правоохранители говорили: «Нет, с момента завершения проверки следственного или прокурорского органа».

Но это делает срок любым — ведь проверку можно начать когда угодно.
Александр Шохин: Да. Но в условиях, когда все сделки у нас регистрируются на цифровых платформах и разные органы власти обязаны обмениваться информацией, — для государства десять лет более чем достаточный срок, чтобы узнать о той или иной сделке, связанной с отчуждением имущества из государственной или муниципальной собственности.
Есть надежды, которые многие называют иллюзиями.
Александр Шохин: Надежды есть на то, что закон может быть принят в этом виде. Конечно, для того чтобы обратить в государственную собственность имущество частного лица или юридического лица, могут быть использованы и другие аргументы. Поэтому для нас это важный шаг в правильном направлении, но не финальный.
Хорошо. Есть еще одна тема — 20-й пакет санкций. Начинают думать о том, как в России ведут себя бенефициары прав тех иностранных компаний, которые ушли, не вернулись, а вопросы собственности подвисли. Расскажите, что думаете?

Александр Шохин: Здесь надо, безусловно, делить тему на части. В частности, если компании уходили добровольно — подавались в комиссию по иностранным инвестициям и просили разрешить выход на заранее известных условиях — это добровольная сделка, хотя финансовое ущемление там явно было: дисконт поначалу был не менее 50% плюс пошлина в 15%. Условия постоянно ужесточались — и дисконты, и пошлины. В конце концов выйти можно было лишь за 5% от оценочной стоимости. Но это было добровольное решение.

И второй случай: если актив принудительно передается в управление той или иной российской структуре без согласия материнской компании. Здесь тоже нужно смотреть. Например, если достоверно известно, что выводимые дивиденды направляются на финансирование ВСУ и на деятельность, явно направленную против России, — здесь право должно быть на нашей стороне. Хотя это не мешает недружественным странам обращаться в суды и «наказывать» бенефициаров подобных сделок.

Нам тоже, видимо, нужно действовать зеркально и смотреть, не получает ли кто-то выгод и преимуществ от того, что активы наших компаний — не только замороженные золотовалютные резервы, но и активы частных структур — находятся за рубежом. Есть ли у этих активов бенефициары.

А Европейский союз — бенефициар, который получает всю, так сказать, ренту.
Александр Шохин: Но могут быть и частные бенефициары, юридические лица, которые получают от этого выгоду. Нужно и здесь принимать зеркальное решение. Это не значит, что мы немедленно найдем эквивалентные активы этих компаний и вовлечем их в компенсацию убытков наших компаний.
Тем не менее я думаю, нам нужно здесь активизироваться и вырабатывать законодательство, которое покажет, что не только они нас могут наказать.
А чем этот пакет санкций грозит, например, бенефициарам McDonald's, он же теперь «Вкусно — и точка»?
Александр Шохин: McDonald's уходил как раз по первой схеме — сам подавался, сам продавался. И мне кажется, что здесь, если компания решила: лучше выйти и получить хоть что-то, чем списать 100% активов в убытки, — ведь Госдеп и Европейская комиссия жестко ставили вопрос: «Не выйдете — накажем другим способом». Ну, они могли выйти под ноль, но вышли за 35% или за меньшую цифру — это было их добровольное решение. И это сделка — юридически значимая. Здесь, наверное, эта новая санкционная норма работать не должна. Но, насколько я понимаю, в 20-м пакете речь идет именно о принудительных передачах активов.
Что грозит тем, кто участвует в этом и управляет теперь этими активами?
Александр Шохин: Конкретные юридические и физические лица, которые будут названы, окажутся внесены в 21-й, 22-й, 23-й пакеты — и далее везде.